Август 1991. Мы семьёй летели с пересадкой в Москве. Приземлились, прошли в зал ожидания. А пока мы летели в стране начался путч. Потом мы ещё долго не могли улететь, помню люди всё прибывали… самолёты только садились и не взлетали.
Я хорошо помню Отчаяние на лицах взрослых посторонних людей. Оно было на столько сильным, что я, будучи, 11-летним ребёнком, всё никак не мог понять «почему все эти взрослые так переживают»? Конечно мне было непонятно, что пока мы были в воздухе — страна под названием СССР перестала существовать. Однако вглядываясь в лица посторонних людей, а также слыша осторожные переговоры приходящих мимо, я понимал, что произошло что-то нехорошее. Нехорошее с нашей страной. Моей Родиной. И от этого мне тоже становилось жутковато.
На дисплеях аэропорта показывали не только отмены рейсов, но кое-где и новости. Однако мониторы с новостями никого вокруг себя не собирали — люди поглядывали на них украдкой. Просто никто ещё не верил, что все мы приземлившись — оказались в другой стране. Потом начала нарастать паника — какая-то толстая тётя бегала из окошка в окошко аэропорта со своим паспортом и громко переживала за то, что «он уже не действителен«. На лицах моих родителей именно тогда появилась тревога, которую они скрывали от нас с сестрой.
Людей с детьми было немного. Но никто из ребятишек не шалил. Люди напоминали оглушённую рыбу — вот её оглушили, вот вытащили из воды, а она только открывает рот, молчит и таращит глаза. Потом по всем телевизорам в аэропорту стали показывать балет «лебединое озеро»… его потом ещё не раз покажут жителям нашей страны. А тогда балет сделал и без того бледные лица всех «застрявших в другой стране» ещё более серыми.
Потом мы укрылись пледами и я спал до тех пор, пока не почувствовал, что моросит дождь, а мы наконец-то поднимаемся по трапу на борт.
Я так и не стал пионером, навеки оставшись октябрёнком. Августовским.